Не искушая судьбу и по своей простоте, Епифаний привел митрополита сначала в тюремную келию Арсена Грека.

Свет проникал в келию снизу, в узкую каменную щель.

Келия — каменный мешок в крепостной стене. Каменная плита для лежания, распятие, иконка, лампада под иконой и черный, с прожигающими черными глазами, с точеным белым лицом, высокий, под стать Никону, монах.

Видя перед собой митрополита, Арсен, просияв, медленно опустился на колени и, поклонившись головою в пол, воскликнул:

— Святый патриарх российский, благослови!

— Митрополит это! Митрополит! — в ужасе воскликнул простодушный Епифаний, выглядывая из-за плеча Никона.

Арсен разогнул спину и, улыбаясь неземной улыбкою, покачал головой.

— О нет, Епифаний! То — патриарх!

Никон молчал. Сложил руки, принимая поцелуй тюремного сидельца. Благословил его.

— Я слышал, ты много учился? — спросил Никон.

— По неразумности, — ответил Арсен Грек. — Я закончил в Риме греческую иезуитскую коллегию, потом учился в Венеции. В Падуанском университете познавал философию и медицину.

— Говорят, ты был во многих странах? — спросил Никон: его душу сладко тревожили названия иноземных городов.

— Я был в Константинополе. Прошел всю Валахию и Молдавию. Жил у польского короля. Он держал меня за медика. Я вылечил его от камня и чечуя. Потом я жил в Киеве и вместе с иерусалимским патриархом Паисием, ища истинной святой веры, прибыл в Москву. Ныне я на исправлении за все мои грехи здесь.

— Молись, Господь милостив, — сказал Никон и в дверях обернулся, посмотрел на Арсена так, словно примерял, какое платье будет ему к лицу.

Епифаний, пропустив митрополита, уходил последним. Арсен схватил его за руку, покрыл поцелуями. Инок, смутившись, отдернул руку. Расширенные радостью глаза Арсена светились.

«Собачьи глаза-то у него, — подумал Епифаний, — ну совсем собачьи».